Жыццё пад сэрцам. Гелия Харитонова. Бабье лето

бабіна летаКрыніца.INFO працягвае публікацыю матэрыялаў, дасланых на конкурс “Жыццё пад сэрцам”.

 

Выйдя из кабинета врача, Аня постаралась закрыть за собой дверь как можно плотнее, будто хотела, чтобы все услышанное ею не вышло следом, а осталось сидеть там, на стуле возле докторского письменного стола. Держа в руках направление в больницу, она тяжело опустилась в стоящее рядом с кабинетом кресло и тупо уставилась на плакат с рекламой йодомарина: «Кому он теперь нужен, этот жизненно важный микроэлемент — йод?» Сидела долго. Очередь к концу смены прибывала. Когда она стала столь велика, что двум беременным женщинам не нашлось свободного места, и они вынуждены были стоять, опираясь о стену, Анна освободила кресло и поплелась по коридору к выходу.

На улице стояла золотая осень. Нет, не осень. Было лето — бабье лето. Теплынь необыкновенная. И красота — буйство красок, заполнивших собой все пространство между чистотой голубого неба и желто-бордовой акварелью ковра на земле, — дерзко ликовала. Все это веселое бабье разноцветье казалось Ане возмутительным и несправедливым. «Разве возможно быть такой пронзительной жизни вокруг, когда здесь… у меня…» Она разревелась и села на скамейку. Горючие слезы капали на по-прежнему зажатое в пальцах направление, растворяя ровные бездушные буквы и делая бумажку недействительной. Но, увы, сама действительность от этого не менялась. Сегодняшнее заключение врача было завершающим событием, этакой жирной точкой после всей череды невзгод и несчастий, заполнивших последние месяцы жизни молодой женщины. Точкой, концом, смертью… Смертный приговор еще не родившемуся, но уже живущему малышу Анны был вынесен врачами и подписан пару часов назад. Привести его в исполнение — совершить искусственное прерывание беременности — полагалось им же, докторам, поскольку данным видом искусства в совершенстве владели только они. И не где-нибудь, а в роддоме — такая странность: где беременная Анна пару месяцев назад лежала на сохранении жизни своего малыша, где собиралась рожать его, там же находилось и лобное место, куда она должна была принести свое дитя для казни… Так неправдоподобно близко — жизнь и смерть…

«Деточка, не поможешь мне?» — с другого конца скамейки совсем старенькая бабушка обращалась к Анне. Та по-детски, рукавом отерла слезы и придвинулась к старушке: «Чем помочь, бабушка?» «Дойти мне надо… вон туда, — старушка тихонько взмахнула полупрозрачной рукой-веточкой, — а сил-то и нет». Молодая женщина сунула в карман испорченное вконец направление, помогла бабулечке подняться, и они медленно зашагали — куда-то напрямки, по ковровому бездорожью. Анна послушно приноровилась к короткому и слегка подпрыгивающему шагу своей нежданной спутницы, ей не казалось, что надо непременно о чем-то говорить или спрашивать, они как-то прильнули друг к дружке и шли молча. Когда из-за поворота неожиданно открылась церковь, старушка остановилась и осенила себя крестным знамением: «Вот и дошли. Слава Тебе, Господи». Потом обратила свое морщинистое, но удивительно доброе лицо к Анне: — Да благословит Бог тебя, дочка, и твое дитятко. Дальше я уж сама дойду. С Божией помощью». И она засеменила к входу в храм. Анна осталась за оградой. Ей вдруг вспомнилась слышанная когда-то давно фраза: «В церковь Бог приводит». И становилось все яснее: это старушка довела ее до храма, а не наоборот. Немного постояв в нерешительности, она двинулась ко входу.

Собор ничуть не изменился со дня последнего посещения Анны. Когда ж оно было? Пять лет назад? Десять? От такого знакомого, но давно уже отсутствовавшего в ее жизни запаха больно защемило в груди. И смотреть на иконы было почему-то стыдно. Бывшим некогда привычным жестом она перекрестилась и направилась к небольшому скоплению людей у иконы Страшного Суда. Этот храм был в городе единственным, куда доступ открыт весь день. И в нем единственном ежедневно дежурил священник, к которому можно было обратиться с любым вопросом — хоть крестик освятить, хоть всю свою жизнь рассказать. Батюшка беседовал со знакомой уже Анне старушкой. Она ему все что-то говорила, а он кивал. Потом она плакала, а он ей что-то говорил, и она кивала. Он поглаживал ее по рукаву ветхого, как сама бабушка, пальтишка, а очередь терпеливо ждала. Никто не поглядывал в нетерпении на часы и не изображал мучительное «мне так некогда» на своем лице. Этим, пожалуй, очереди в храмах отличаются от всех иных очередей. Анна и не заметила, как совсем скоро рядом с ней никого не осталось. Батюшка ожидающе смотрел на заплаканную беременную женщину. Но Анна вдруг резко развернулась и вышла прочь.

«Ну что, о чем мне у него спрашивать? Разве что-то не понятно еще? Ведь все предельно ясно. Чем тут поможешь…» Слезы текли и текли, но не приносили ни малейшего облегчения, вопреки расхожему «поплачь, легче будет». Дома не разуваясь улеглась на диван. Ныли ноги, спина, душа… Как же она устала! И малыш. Ее малыш тоже пережил невероятно тяжелый день, наверное, самый тяжелый за всю его 27-недельную жизнь. Не зря он так отчаянно пинался сегодня. Аня положила руку на живот. Ребенок тут же откликнулся: «Мама, я тут, я живой… Еще живой…» Слезы опять полились из глаз молодой женщины: «Неужели выхода и впрямь нет? Неужели Господь оставил меня?» Зазвонил телефон, он молчал целый день, и этот неожиданный звонок словно напомнил о прошлой жизни, о той, где еще не было злополучного направления, но где еще была надежда. «Алло?» Звонил он, отец ребенка: «Привет! Ты будешь завтра дома? Я хочу забрать свои вещи», — голос чужой, холодный. Собственно, именно таким он и бывает, когда, кроме вещей в шкафу, людей уже ничего больше не связывает. «А ведь и впрямь — завтра нас уже ничего не будет связывать. И никто не будет», — подумала, а в трубку сказала: «Завтра нас…меня… не будет. Заберешь потом, позже…» Она расправила испорченное слезами направление в стационар. Завтра в 8.00 она должна быть в роддоме. Вообще-то, она там должна была быть уже сегодня. «Завтра — крайний срок», — сказала врач. Что брать с собой? Халат, тапочки, ночнушку, чашку, ложку, книжку какую-нибудь, чтобы отвлечься… Анна кидала все в дорожную сумку, вещей набиралось прилично. «Зачем так много всего нужно с собой в дорогу, которую венчает смерть?» И последнее, что собралась положить в сумку, была «Индивидуальная карта беременной и родильницы», описание ее недавней жизни. Женщина стала читать, запинаясь глазами за некоторые графы: «Семейное положение: брак зарегистрирован, не зарегистрирован, одинокая (подчеркнуть)». Подчеркнуто — «одинокая». Потом остановилась на пункте: «Исход беременности: аборт, роды в срок, преждевременные…» Видимо, последнее будет записано в пустующем пока месте. Дальше: «Особенности родов. Ребенок: живой, мертвый, масса (вес) — .., рост — … Выписался, переведен в больницу, умер в родильном доме (подчеркнуть)». Она читала свое будущее и будущее своего ребенка, которое пока еще было никем не заполнено. Его пока не было. А вот прошлое уже было: «Первое движение плода. Положение плода. Сердцебиение плода». Ее дитя уже живет, у него бьется сердце, он двигается, и еще как… В подтверждение ее мыслей малыш опять толкнулся махонькой ножкой. «Он же все чувствует, все понимает, — Анна погладила живот. — Бедный мой! Что же ты чувствуешь?! Что понимаешь?!. Завтра в 8.00…»

Назавтра к 8.00 ноги привели Анну не к приемному покою больницы. С дорожной сумкой в руке она внимала давно не слышанному: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков». «Аминь», — шептали ее губы. «Миром Господу помолимся»… Помолимся… Слезы текли и текли…

После литургии Анна была первой к дежурному священнику. Собственно, она сама не знала, чего хотела от батюшки, возможно, простого поглаживания по рукаву пальто, как у вчерашней бабушки… Взглянув на большую сумку Анны, священник спросил: «Уезжаете?» И уже поднял руку для благословения «на дорожку». Тут Аня повернулась к стоящим позади людям, которые уже выстроились за ней в очередь: «Простите ради Бога, я, видимо, надолго. Мне надо очень». Они прошли с батюшкой в отдаленное место, и она начала, издалека, о том, о чем думала в сегодняшнюю бессонную ночь: «Когда мне было 8 лет, мама привела меня в воскресную школу. Ей так посоветовала одна знакомая. У мамы были со мной проблемы, и знакомая порекомендовала ей отдать меня в воскресную школу — на перевоспитание, или на воспитание. Школа была при вашем храме. На занятия меня водил папа. В отце я души не чаяла. Поэтому с радостью ходила с ним всюду, и сюда тоже. Здесь впервые услышала о Боге, впервые вместе с остальными детьми исповедовалась, причащалась. Через три года школа закончилась. Закончились и мои воскресные посещения церкви. Но мама заставляла меня читать молитвы по утрам и вечерам — перед умыванием и чисткой зубов. Дважды в год — на Рождество и Пасху — велела ходить на ночные праздничные службы, на Исповедь и Причастие. Я все это исправно делала. Но чисто внешне, механически. Мама, правда, была довольна мной. Когда я выросла, читать молитвы по утрам и вечерам перестала. Я вообще перестала их читать. На рождественские и пасхальные службы уже не ездила, втолковывала маме: «Что толку от того, что я еду туда по твоему принуждению. Я пишу на бумажку одни и те же грехи, я их наизусть вызубрила уже, бессмысленно перечисляю их священнику, так же тупо причащаюсь, приезжаю домой и живу прежней жизнью, и ничего в ней не меняется». После этого она от меня отстала. Моими интересами были интересы современной молодежи — деньги, удовольствия, развлечения. Причем деньги на первом месте. Я жила в свое удовольствие. Мне все валилось само, прямо в руки: училась весьма посредственно, вернее, я вообще не училась, но оценки как-то ставились, и я даже умудрилась поступить в институт. Мама все повторяла, что это было для меня спасением, иначе, если бы я вынуждена была пойти работать после школы, то спилась бы. Возможно, она и права. Лет в 16-17 я действительно чересчур увлеклась пивом. Его пили все в нашей компании. Но «заносить» стало меня одну. Возникали проблемы, мама их улаживала. Был даже такой момент, что я присваивала чужие деньги, попросту говоря, воровала их у мамы. Отец к тому времени умер. Это стало огромным горем для меня. Я считала маму отчасти виновной в его смерти и поэтому стала мстить ей, что ли, таким вот образом — воровать деньги. Я ей хамила, врала, не приходила ночевать. По дому ничего не делала: за собой не убирала, не готовила, не стирала, даже посуду не мыла, все это делала она. Я меняла парней, как перчатки. Наконец, мне попался богатенький, с машиной. Я ушла из дома. Мы с ним стали жить на съемной квартире. Маме это, понятное дело, не нравилось. Она ж верующая, говорила, что наше сожительство — большой грех. Но я так не считала, сейчас все так живут… Короче, жили мы с ним… красиво. С ночными клубами, бильярдом, боулингом, мартини и виски. Я, естественно, пропускала занятия в институте, поскольку после ночных плясок и обильных возлияний вовсе не хотелось часами сидеть на парах и «грызть гранит науки». Итог — не сдала летнюю сессию, и меня отчислили. Для мамы это было большим ударом. Он у нее и случился. Удар. Инсульт. Теперь она парализована, и за ней ухаживает бабушка. А я порхала дальше, пока… пока не забеременела. Когда я узнала о том, что у меня будет ребенок, то восприняла это как… новое развлечение: надо же… такого ведь у меня еще не было… как интересно… Мыслей избавляться от ребенка не возникало, но и о том, что это уже человек, живой, настоящий, не думалось тогда совсем. Но, видимо, об этом думалось моему другу, и перспектива отцовства его совсем не радовала. Он стал холоден со мной. Мы начали ругаться, ссориться. В итоге, он ушел, бросил меня. Сказал, чтобы я теперь платила за квартиру сама. А у меня ведь денег нет совсем. Я нигде не учусь, не работаю. С мамой отношения… сами понимаете. Она и про ребенка пока ничего не знает. Впрочем, уже и не узнает»… Анна замолчала. Священник тоже молчал, опустив глаза. После небольшой паузы женщина продолжила: «Ребенок жил внутри меня, от недели к неделе подрастал и постепенно переставал быть развлечением, моей новой игрушкой. Никогда не забуду его первое шевеление — как рыбка плеснула. Я стала с нетерпением ждать его появления на свет. И даже уход моего молодого человека этого ожидания не отменил. Но тут произошла …катастрофа. Дело в том, что у меня с детства пиелонефрит и врожденное удвоение почки. Из-за плохих анализов врач, ведущая мою беременность, направила меня к урологу. На первом УЗИ он нашел у меня опухоль почки. Я ему говорила, что у меня сдвоенная почка, но он сказал, что это опухоль. Потом было еще УЗИ с другими врачами, потом я принесла свои детские рентген-снимки, однако врач сказал, что на УЗИ опухоль больше, и она поглотила часть удвоенной почки. И что опухоль спровоцирована беременностью. И еще, что надо делать магнитно-резонансную томографию. На мой вопрос, что же будет с ребенком, доктор ответил, что мне надо удалить опухоль и почку, а перед этим, конечно же, сделать малое кесарево, удалить ребенка, поскольку у меня-де не будет сил его доносить, к тому же после МРТ он родится уродом. На мою попытку возразить: «Может, я рожу, а потом…», сказал, как отрезал: «Вы можете умереть в любой момент от разрыва почки. По размерам опухоли и динамике роста вам осталось три недели». Вчера врач-гинеколог выписала мне направление в роддом. Там я должна избавиться от ребенка… вот поэтому я и с сумкой такой большой…» Анна замолчала и уставилась на свой багаж.

Священник был очень молод, наверное, они с Аней были ровесники. Он понимал, что не зря и не случайно молодая женщина вместо больницы пришла сюда: ее привел Господь, и он — Его служитель — должен оказать ей помощь, причем скорую помощь. Батюшка просил у Господа мудрости и нужных сейчас слов, ведь от них зависело будущее матери и ребенка. Боже, какая ответственность! Жизнь и смерть была в его руках!

«Вы молились когда-нибудь? — священник поднял глаза и посмотрел на Анну. — Не «вычитывали молитвенное правило» по молитвослову, а именно — молились? Когда-нибудь в своей жизни вы обращались к Богу за помощью?» «Однажды, когда я занималась в художественной школе, у меня пропали все принадлежности по рисованию. Мы к тому времени жили с мамой уже одни, отец ушел от нас, денег особых не было, а эти самые инструменты и материалы стоили очень дорого. Для меня они были самой настоящей драгоценностью, сокровищем. Мама в тот год только-только их купила мне, я хранила их в шкафчике в школе. И вот однажды я прихожу на занятия, открываю шкафчик, а он пустой. Для меня это было настоящей трагедией. Вместе с учительницей мы обшарили все. Ни кистей, ни красок, ни планшета, ни бумаги — ничего не было. Обращались за помощью к ребятам. Безрезультатно. Я боялась даже сказать об этом маме, знала, что она очень расстроится. Я стала молиться Николаю Угоднику, почему-то ему. Это была первая моя молитва о помощи. Как я молилась! Горячо! С верой! Прихожу на следующее занятие, открываю шкафчик, а все мои принадлежности на месте! Представляете?..» Глаза молодой женщины сияли, радостное воспоминание на миг отвлекло от горечи ее теперешнего положения. Батюшка не желал разбивать эту неожиданную теплую волну: «Идите сейчас… домой. И молитесь, день и ночь, так же горячо, как раньше. Прямо прильните к Спасителю, как к отцу родному. А завтра я вас с вашей мамой пособорую. Она где живет? Вы у мамы-то давно были?»… Анна уже поднялась, чтобы уходить, и тут священник погладил ее по рукаву, как вчерашний батюшка, утешая старенькую бабушку: «Я вам напоследок хочу еще вот что сказать. Вы над этим крепко подумайте. Вечная жизнь ребенка дороже временной жизни матери… Попробуйте принять это. К тому же временная жизнь матери на земле — лишь дробная часть будущей вечной жизни…».

Эта последняя фраза священника заняла все пространство в мозгу Анны, заперла все входы и выходы, не пуская никакие другие мысли. Впрочем, другие мысли и не рвались к ней в голову. Она шла по шуршащему ковру из листьев, несла ставшую вдруг невесомой сумку и знала уже наверняка: она не станет убивать своего ребенка. Даже если умрет сама. Врач отпустил ей три недели. Значит, если вдруг что, ее малышу будет 30 недель — вполне жизнеспособный человечек. «Вечная жизнь ребенка дороже временной жизни матери». Анна шла к своей матери…

Вечером они, мать и дочь, вместе молились. Впервые в жизни — вместе. Анна читала вслух совсем, оказывается, не забытые, а оттого с легкостью произносимые слова молитвы, а мама лежала с закрытыми глазами, и Аня видела, как из уголка родного глаза на подушку стекала прозрачная струйка… «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас», — из далекого прошлого, из времени учебы в воскресной школе в памяти всплывали эти необыкновенные слова и как будто впервые наполнялись смыслом. «Невозможное людям возможно Богу», «Без Меня не можете делать ничего». Слова эти круто меняли всю прежнюю жизнь, переворачивая ее вверх тормашками и делая совершенно иной. И уже в совершенно ином порядке выстраивались в ней ценности, важности, значимости. И всеми мыслимыми и немыслимыми путями они сводились к единому Центру… «Я есть Путь, и Истина, и Жизнь». Это было перерождением, просветлением. Это было возвращением Домой…

… Опять на улице стояла золотая осень. Нет, не осень. Было лето — бабье лето. Теплынь необыкновенная. И красота. Яркое солнце делало все сущее под небесами еще сочнее и наряднее. «На, доча, тебе», — Анна протягивала сидящей в коляске девчушке оранжево-янтарный кленовый лист. Малышка сжимала его в ручонке, широко улыбаясь во все свои два нижних зуба, поворачивалась к медленно идущей рядом бабушке и дарила листочек ей. Бабушка одной рукой опиралась на палку, а второй держала уже целую охапку кленовой красоты. Она мотала головой: «Хватит, мне больше не надо. Сейчас придет с работы папа, ему и отдашь». «Па-па», — лепетала кроха и заливалась счастливым смехом. «Вот он я», — как из-под земли вдруг выросший отец с раскинутыми в стороны руками собирался обнять, кажется, всех трех женщин. Но руки были заняты. «Какие чудесные хризантемы, — Анна потянулась к мужу, — а торт в честь чего?» «Не чего, а кого. В честь вас, бесценные вы мои. Лето ж на дворе — бабье…»

 

Гелія Харытонава

Шаноўныя чытачы! Krynica.info з’яўляецца валанцёрскім праектам. Нашы журналісты не атрымліваюць заробкаў. Разам з тым праца сайту патрабуе розных выдаткаў: аплата дамену, хостынгу, тэлефонных званкоў і іншага. Таму будзем радыя, калі Вы знойдзеце магчымасць ахвяраваць сродкі на дзейнасць хрысціянскага інфармацыйнага парталу. Пералічыць сродкі можна на тэлефонны нумар Velcom: +375 29 6011791. Па магчымых пытаннях звяртайцеся на krynica.editor@gmail.com




Блогі