Денис Лисейчиков: традиция использования белорусского языка в Униатской Церкви никогда не прерывалась

ED315380-8858-440B-B646-0FB33601C753_w1597_n_r0_s

Заместитель директора Национального исторического архива Беларуси, кандидат исторических наук Денис Лисейчиков не согласен с утверждениями, что в XVII веке использование белорусского языка полностью прекратилось.

Историк ответил на вопросы Радио Свобода о результатах его исследований истории Униатской Церкви в XVII-XIX веках.

— 21 февраля, в день родного языка, вы прочитали в Минске лекцию об использовании белорусского языка в Униатской Церкви в XVII- XVIII веках. Вообще, в своих научных статьях вы анализируете преимущественно сохранены служебные документы — памянники (субботники, синодики, диптихи), грамоты, акты визитаций церквей и метрические книги. А что мы можем говорить о неофициальной сферу использования белорусского языка в Униатской церкви, например, XVIII века? Употреблялся ли белорусский язык в проповедях, в школах?

— Это очень интересный вопрос. Я давно занимаюсь этой проблемой. Когда я посмотрел на работы предшественников и увидел, что к изучению этого вопроса не было научного подхода.

Кто-то показывал документы, переписку, какие-то другие свидетельства о том, что документация велась на польском языке и на этом основании утверждал, что в Униатской Церкви господствовал польский язык.

С другой стороны, кто-то выхватывал два-три свидетельства, что человек пользовался простонародной речью или в церкви, или в контактах с паствой, и на этом основании говорил, что в Униатской Церкви использовался только белорусский язык.

Я подумал, что надо найти опору на какие-то массовые источники, не обязательно из делопроизводственной сферы, которые бы помогли определить конкретные региональные особенности. Может где-то чаще простой белорусский язык использовалось, где-то реже, а где-то вообще вышел из употребления.

Мы привыкли считать, что в истории белорусского языка есть такая черная дата — 1696 год, когда постановлением Всеобщей конфедерации сословий Речи Посполитой официальное использование нашего языка было запрещено. На самом деле, это только такая конкретная дата, в последующие годы кое-что еще велось по-белорусски.

Поэтому я определил круг массовых источников, которые могут отражать использование или популярность белорусского языка. На основании этого мне удалось определить конкретные регионы, где язык бытовал в XVII- XVIII веках и где эта традиция не прерывалась.

— В своих работах вы утверждаете, что несмотря на полонизацию, которая зашла слишком далеко в XVII веке, на юге минской епархии, на Турово-Пинской и Мозырском Полесье белорусский язык в Униатской Церкви сохранялся. Вы также пишете, что использование «руского» языка, например, на титульных листах метрических книг в XVIII веке практиковали именно образованные священники. Из этого можно сделать вывод, что такое использование не было результатом малого образования. Но тогда что это было? Какое-то проявление национального сознания или верность традиции?

— Мы не задумываемся о том, что наша священство — это единственный полностью грамотное тогдашнее сословие. Если даже среди шляхты не было 100-процентной грамотности, то священство было вполне грамотное.

И вот чем образованнее был священник, чем больше он общался с книгой, чем больше читал, тем более близок он был к книжной культуре — видел, например, как эти книги отделываются. Книжная кириллическая культура занимала в жизни священника значительное место — и в работе, и в свободное время. Поэтому священники сами или с помощью художников оформляли соответствующим образом титульные листы метрических книг.

— Вы пишете, что некоторые священники оставляли в метрических книгах народные поговорки. В каком контексте это делалось и можете привести примеры?

— Дело в том, что Метрические книги, как, кстати, и печатные, очень часто в те времена использовались просто для каких-то замечаний — для напоминания, для шутки. Причем так использовать книги мог не только священник, но и его дети, которые делали таким образом «первую пробу пера».

Я вот помню запись: «За жбанам, за кустом уладыка божы сядзеў…»

Или могли привести цитату из стишка простонародного.

Или вот в метрической книге церкви в Витьковщине Минского уезда была записана песня на разговорном языке, посвященная святому Николаю. Причем, она была записана в местном варианте. Я видел в интернете, что она обозначается, как украинская народная песня. А вот у нас бытовала такая же, только с некоторыми отличиями в некоторых куплетах.

Также это могли быть подсчеты денег или какие-то рефлексии на семейные отношения. Помню, один священник написал, когда умерла его молодая жена, полный отчаяния и слез текст.

Так что часто книги использовались как дневники.

— А попадались вам какие-то литературные произведения?

— Авторские, скорре, нет, не упоминаются. Из того, что помню, разве та песня про святого Николая.

— Я снова возвращаюсь к вопросу, насколько традиция использования белорусского языка была осознана. Вот ваш вывод в одной из статей: «Таким образом, окружение униатского духовенства оставалось носителем письменной русчизны, в основе которой в большой степени лежала живая традиция, а не просто стандартизированный формуляр». Это означает, что они оставались сознательными носителями белорусского языка в жизни?

— Безусловно. Здесь есть два аспекта.

Во-первых, эту речь хранили вынужденно, когда уровень образования был низок. Почти все священника говорили с паствой по-белорусски. Но был такой раздел — с высшим руководством надо было говорить на более знатном языке.

Мы встречаем в документах визитаций, когда церковный чиновник пишет, что сначала обращался к священнику по-латыни, потом по-польски, а он «на все мои вопросы отвечает как простой крестьянин».

Так что существовала традиция — с представителем епископа нужно говорить на более знатном языке. Впрочем, даже и в таких случаях могли использовать белорусский язык, но это было объективно — в случае низкого образования человека.

Второй аспект, это когда само руководство церкви, сами митрополиты, понимали необходимость сохранения этого языка — «русчизны». Я имею в виду, прежде всего, митрополита Льва Кишку, который разработал Катехизис на руском (старобелорусском) языке, где прописал конкретные моменты, как они должны звучать на этом языке. Кишка старался всеми путями эту «русчизну» поддержать.

Мы даже видим, что многие метрические книги начинали вести уже по-польски, а затем проходит генеральная визитация, приезжает представитель епископа, и книги снова начинали вестись по-старобелорусски. Здесь мы видим понимание важности сохранения своей идентичности со стороны церковной иерархии.

— А есть ли в архивных документах какие-то свидетельства о языке проповедей в Униатской Церкви?

— В документах конца XVII и начала XIX века иногда приводятся цитаты речей священников в церкви во время проповеди. Там я встречал такие слова, как «сябар». Авторы того документа анализируют слово «сябар» и пишут, что его не следовало применять, но священник не знал соответствий и использовал.

— В одной из своих работ вы делаете такой вывод: «Отдельные примеры показывают, что и на остальных территориях даже в 30-е годы XIX в. представители униатского духовенства при необходимости были в состоянии со стенографический точностью зафиксировать на письме живую разговорную речь». Похоже, что белорусскоязычные документы в Униатской Церкви создавались и в первой трети XIX века — то есть до самого ее запрета российскими властями.

— В той статье речь шла о двух протоколах допроса свидетелей в 1830 году, составленных полностью на белорусском языке латинской графикой. События происходили на территории прихода села Горовец Борисовского уезда Минской губернии.

Священник-инспектор решил записывать показания свидетелей по делу о ненадлежащем поведении одного священника. И вот вместо того, чтобы переводить показания на польский язык, он решил их записывать со стенографической точностью на том языке, на котором говорили свидетели — по-белорусски, латиницей.

Свидетелями были крестьяне, дьяк. И мы видим, что их язык практически ничем не отличался от того белорусского языка, который мы знаем по художественным произведениям того периода.

Факт такого использования языка свидетельствует, что белорусская речь воспринималась очень легко и очень легко могла вылиться на письме — для этого не нужна была какая-то особая подготовка. Графика тогдашнего польского языка очень хорошо подходила для передачи звуков нашего языка.

— Если суммировать ваши выводы, то можно сказать, что и в XVII, и в XVII, и в XIX веках белорусский язык в жизни Униатской Церкви сохранялся?

— Безусловно. Можно даже сказать шире, что традиция так называемой «русчизны» пересекает границы церковной документации.

Она через сохранение белорусских форм имен идет в инвентарях. Если мы посмотрим инвентари с конца XVI до первой половины XIX века, то все имена передавали в народной форме. Надо было человека идентифицировать и никто не думал, что имя нужно записывать по святцам. Эти традиции проходят через целый ряд документов.

Нет такого, что, мол, после 1696 году все XVIII столетие было глухое и темное, и что традиция употребления старобелорусского языка обрывается, а потом возникает уже новая белорусский литературный язык. На самом деле, просто не все виды документов это отражают. Тем не менее эта преемственность четко прослеживается.

— Значит, можно говорить, что именно Униатская Церковь сохранила в своей практике народные формы имен?

— Да, да. Это было и в Православной, и в Униатской Церквях. Но просто в силу того, что Униатская Церковь была господствующей, она и сохранила все настоящие, аутентичные формы народных имен.

Сергей Абламейко, Радыё Свабода

Дорогие читатели! Krynica.info является волонтерским проектом. Наши журналисты не получают зарплат. Вместе с тем работа сайта требует разных затрат: оплата домену, хостинга, телефонных звонков и прочего. Поэтому будем рады, если Вы найдете возможность пожертвовать средства на деятельность христианского информационного портала. Перечислить средства можно на телефонный номер МТС: +37529 566 45 53. По интересующим вопросам обращайтесь на krynica.editor@gmail.com




Блоги